Над нами - почти что тропический дождь.
И это не больно почти.
Ты каплю за каплей из неба крадёшь,
И мне их уже спасти.
А мокрым листом приложиться к плечу
И целую жизнь бормотать,
Что я ничего от тебя не хочу,
А мне просто нечего дать.
И старых названий не вспомнить уже,
А новых и не было, да?
Мы оба повинны в твоём грабеже
В дожде, словно в зале суда.
Нас твёрдо решили дождём расстрелять,
И вот мы идём по лучу.
Всё тише и тише ты просишь кричать,
А я только громче молчу.
Нас кто-то боится за стёклами дня,
За то, что с нас содрана ночь.
За то, как упрямо ты держишь меня,
Не веря в убийственный дождь.

ГОСПОЖА МЕТЕЛИЦА

Я этот снег возьму в ладони
И пронесу сквозь очаги.
Игла в небесном граммофоне
Замедлит звучные шаги.
Забродит изморозь по свету,
Закусит живо удила
И гулких мыслей кастаньеты
Поразгадает добела.
Цветы на стёклах откровенны.
Снежинки строги и чисты.
Мой снег - ирония Вселенной
И перевёртыш высоты.
Летают эльфы беспардонно,
Теряя трости и часы.
А ты всё смотришь, как ребёнок,
На эту сказочную зыбь.
На людях сахар, соль и холод,
И скрип просроченных сапог,
И каждый стар, и каждый молод -
Насколько жив… насколько смог.
И этот снег, он всё умеет -
Светиться, ранить, врачевать.
И просто быть, и просто верить,
И ошибаться, и молчать.

СЕНЬОР ФЕЙЕРВЕРК

Чайки над морем
Тоскуют о виноградниках,
А виноградники влюблены в чаек,
Но не хотят обижать море.
Ты придумал для меня этот город,
Чтобы я полюбила его
Больше, чем тебя.
Но что мне делать,
Ведь вы - братья-близнецы?
Ты думаешь, я не знаю,
О чём шепчутся статуи в садах?
Что снится мидиям,
Лениво разлёгшимся на глубине?
Что ты всю жизнь создавал
Городок в табакерке,
Где был бы ты
Самым жестоким и самым красивым
И никто не мешал бы тебе
Знать всё
О том, чего нет….
Но ты слишком долго
Выбирал сапоги
Для входа в порт
И цвет самой главной звезды
Для праздничного фейерверка.
А оказывается, каждой чайке
Может достаться виноградина.
Главное - не уронить её в море.

БЕСПОЩАДНОСТЬ

Я помню: снег был долгий и влюблённый,
Колюче пересыпанный зарёй,
И молча улыбнулся осуждённый,
Качнув приговорённой головой.
И улицы, и волосы седели,
И небо расплескалось через край,
И связанное соло всех метелей
Делило на странички календарь.
Ступенек было шестеро? Со счёту
Сбивались барабаны и часы.
В снегу звучало эхо эшафота,
Сколоченное в маленькую жизнь.
На инеем облепленные маски
Рыдали охлаждённые сердца
Пришедшие смотреть… А он без тряски
Дышал на руки, думал… Ждал конца.
Его глаза озябли от снежинок,
Не устающих пылко малевать
Узорный шрифт на лезвии машины,
Обученной без боли убивать.
Мороз любил испуганные клёны,
Кружа и заговаривая страх.
Молчал и улыбался осуждённый,
И падал снег, и таял на губах.

ИСТИНА

Случайное знакомство.
Вино в чужом стакане.
Навязшее актёрство
Бесчисленных свиданий.
Забытый день недели.
Цветы на перекрёстке.
Клинком в пустой постели
Закатные наброски.
Дожди смывают краски
Загаданных желаний.
Надеяться напрасно,
Что вечер не настанет.
Столкнёмся мы в подъезде
Простуженного дома
И притворимся вместе
Единством без надлома.
Простым прикосновеньем
Друг друга обжигая,
Почувствуем, как время
Нас заживо сживает.
И ты мне станешь близким,
Но я узнаю прежде,
Что ты не прячешь мыслей
И крыльев под одеждой.
А вслед безумствам кратким,
Сквозь ночь в горячих веках
Мне будет сниться ангел
С глазами человека.
Свободным от видений
В его живых зеницах
Моё пустое время
На миг преобразиться.
И я увижу вечер
В тумане тех же улиц
И город бесконечный,
Где мы не разминулись.

ГОЛГОФА

Солнце висело над Лысой горой
Сгустком запёкшейся крови.
Плыли минуты пустой чередой…
Кто их теперь остановит?

Солнце, снижаясь над Лысой горой,
Наземь стекало отравой.
Где-то кричали: "Учитель, постой!",
Где-то кричали: "Варавву!"

Солнце клонилось к подножью креста,
Солнце утратило силы…
В небе смешались вино и вода,
Небо от боли застыло.

Где-то вдали угасал горизонт,
Так же мучительно рдея, -
Это не смерть, это выжженный сон…
Боже, спаси Иудею!

Логика смерти предельно проста.
Сломленных - край непочатый:
Даже дощатой тело креста
Деревом было когда-то.

С кровью смешалась древесная пыль…
Время казалось бездонным.
Вздох обессиленный грудь раскроил,
Словно кинжалом щерблённым.

Хлещет безмолвие мутной рекой,
Воздух почти непрозрачен.
В смертной тоске, проклиная покой,
Горько апостолы плачут.

Тихо уходит последняя дрожь,
Острую боль отпуская.
В истине тонет последняя ложь,
Руки в крови умывая.

Медленной смерти густые часы
Схлынут извилистой тенью.
Алым зерном упадёт на весы
Новый рассвет… воскресенье.

Твой город сжимает в железных тисках
Холодное сердце пустующей ночи
И целую вечность в трамвайных звонках
Ты ловишь мой голос водою проточной.
Потресканный камень озябших дворов
Касается снов, добела раскалённых.
Мы просто изнанка земных полюсов,
В небесную дрожь безнадёжно влюблённых.
Пронзительный ливень разрезал мосты
И, скомкав, туманом бросает под ноги.
С окраины города движешься ты,
Чтоб молча пройти у меня за спиною.
Качаемся ветром в больных проводах,
Неоновой краской измазаны густо,
Создавшие порознь одно "никогда",
Не веря в свои застеклённые чувства.
Но всё разбивается в горькую смесь
Бесцветного неба и злых отражений,
Как будто, не встретившись вовремя здесь,
Мы стёрли попытки любых продолжений.
И ты, беспокойно мечтая согреться,
Теперь не узнаешь в стране ледяной,
Что где-то охрипли трамвайные рельсы,
Услышав мой голос, кричащий: "Постой!"

ЮНАЯ МЕЛОДИЯ

ЯЛТЕ

Мне снова пятнадцать.
Долой тишину!
Я верю в хрустальные сказки.
И если бы кто-то принёс мне луну
В бочонке с оранжевой краской…

Мне снова пятнадцать. Волна за волной
На город звенящего солнца,
Что шепчет губами и сердцем: "Я твой…" -
Мой город, мой лепет, мой Моцарт.

Теперь я вернулась. И камни теплы.
И горы улыбчиво-сочны,
Где знают все сосны до каждой иглы,
Что всё "не бывает" непрочно.

На пляже из гальки смеётся вода.
Он знает меня, как считалку.
Я морю не верю в чужих городах,
А здесь это море - весталка.

На площади - море на сизый гранит.
Ты слышишь, на площади - море!
А город не слышит, но город не спит -
Он здесь часовой у прибоя.

Он шпили и башни, и крыш козырьки,
Он якорь, и гавань, и парус.
Он сеть звездопадов, где снасти легки,
Он факел и свечный огарок.

Мы всё откровеннее с каждой весной -
Знакомые с первого века.
Он знает, что я - его мнимый больной,
А он мой доверчивый лекарь.

Мне снова пятнадцать.
Я здесь. Я пришла.
Суди меня цветом магнолий.
Но я все монетки уже отдала
В твоё говорящее море.

ФЕВРАЛЬ

У Февраля была любовь -
Минута сумерек до ночи,
Шальная песня флюгеров
И небо в иглах снежных точек.

Она варила крепкий чай
И наливала сладкий кофе,
Читала мысли при свечах
И рисовала лунный профиль.

А он грустил по вечерам,
Стучался в матовые стёкла
И изумлённо замирал,
И тихо плакал от восторга.

Она смотрела из окна
На локоны из снежной стружки,
В глаза из льдистого вина
С улыбкой ёлочной игрушки…

У Февраля была душа.
Он проникал в углы и щели
И обнимал её, смешав
Сто звёзд в одну, и был ей верен.

И много лет была зима
В шампанском с долькой апельсина,
И медь подсвечников сама
Поверила, что всё невинно.

МОЛИТВА

И всё же мне не скрыться от погони,
И это - не трагедия почти,
Но если так никто меня не понял,
То дай мне дверь - влюбиться и войти!